DE
12+

Можно ли разнюхать (советское) прошлое? Возможности и трудности культурной истории обоняния

Статья (ru):
Artikel (de):
19.09.2017

6 комментариев

26.10.2017 14:00
27.09.2017/ Basel
Игорь Нарский: Можно ли разнюхать (советское) прошлое? Возможности и трудности культурной истории обоняния
I. Презентация
Актуальный исследовательский проект Игоря Нарского посвящен истории запаха – исследовательскому полю, которым историческая наука начала интересоваться лишь в 1980-е годы. В постсоветских странах оно было открыто лишь в 1990-е годы и, как и в историографии в целом, поныне остается недостаточно изученной темой.
Игорь Нарский постулирует три тезиса, на основе которых он обращается к проекту:
1. советская культурная история запаха возможна;
2. советская культурная история запаха важна;
3. советская культурная история запаха остается неизвестной.
В своей презентации он представил нам а) источники и в) методику.
а) Источники
Речь идет о цитатах из газет, стихов и журналов, а также о плакатах. При этом перевод воспоминаний о запахах в слово является главным – например, в статье из «Известий»(Уфа, 11.09.1920), которая описывает разложение и вонь трупов животных и мусора в Уфе по окончании гражданской войны. Другие представленные источники также так или иначе касаются запахов. Так, Корней Чуковский посвящает «Мойдодыр» (1921/23) гигиене и чистоте, а московский плакат 1920-х годов призывает рожать в больнице – изображение сравнивает роды у повитухи и в больнице, причем первые изображаются как нарушение гигиены, что символизирует наличие свиньи и кошки в жилом помещении. Другие плакаты Виктора Говоркова и Виктора Дени изображают советского человека, отказывающегося от водки и тем самым поступающего культурно (В.Говорков), или врагов первой пятилетки, представленных в виде алкоголиков и смердящих фигур с гнилыми зубами и нечистой кожей (В. Дени).
Для Игоря Нарского все это – важные источники, в которых речь идет об ольфакторных метафорах на изображениях и в слове.
в) Методы
Игорь Нарский приписывает запахам три различные функции:
1. Функцию тревожного оповещения: появление новых, незнакомых запахов оповещает о сломе повседневного, привычного и является сигналом о рисках и опасностях.
2.Функцию отграничения: запахи структурируют пространства и конструируют иерархии, они определяют, где прекращается свое и начинается чужое. Проведение такой границы может осознаваться или нет.
3. Функцию возбуждения памяти: Новые исследования мозга доказали, что центры восприятия запахов и возбуждения памяти тесно связаны. Это, по мнению Нарского, особо важно при изучении истории детства.

II. Дискуссия
Первый из участников дискуссии спрашивает о реконструкции запахов, т.е. о конкретном «воспроизводстве» запахов для читателя, чтобы сделать аргументацию более убедительной. Так, как воспроизводятся в тексте изображения, воспроизвести запахи нельзя. И еще вопрос: Как можно это описывать и исследовать, если ольфакторный опыт – нечто очень субъективное и индивидуальное?
По мнению Нарского, с запахами дело обстоит так же, как и с другими источниками: и другие источники являются лишь следами (событий), такими же преходящими, индивидуальными и ненадежными. Военный историк в конце концов тоже занимается не самими битвами, а лишь их следами. Раз запахи физически не реконструируемы, есть возможность почувствовать их через слово и изображение. Т.е. там, где они материализовались в качестве метафоры. Одна из участниц дискуссии по этому поводу заметила, что в Военно-историческом музее в Дрездене искусственно реконструированы запахи окопа, благодаря чему военные впечатления посетитель может пережить ольфакторно.
Следующий участник дискуссии повернул ее в ином направлении и предостерег от изолированного рассмотрения обоняния. Поскольку обоняние в течение долгого времени считалось «низким» чувством, т.е. чувства были иерархизированы, несомненно, обонянию нужно уделить больше внимания. И все же человеческое восприятие целостно: глаза, уши и нос взаимодействуют. Предлагается включить историю запахов а общую историю чувств.
В связи с цитированием Нарским источника, напоминающего описание городов конца XIX века, возникает вопрос, с каких пор в России начинают интересоваться запахами, и именно в связи с одержимостью чистотой. Нарский связывает этот интерес с Первой мировой войной, и прежде всего с миграцией между городом и деревней (со второй половины XIX века). Во время революции и до середины 1920-х годов, в том числе с феноменом хулиганства, описания запахов (прежде всего негативных!) играли центральную роль. Нарский видит в этом подтверждение тезиса о запахах как системе предостережения об опасности. Описания катастрофического санитарного состояния городов, несколько нормализовавшегося после введения дворников с 1927 года, исчезают в 1930-е годы. Причины исчезновения дискурса нужно выяснять.
Следующий участник дискуссии подвергает сомнению тезис Нарского, что чужеродные запахи имеют отрицательную коннотацию поэтому функционируют как система предупреждения. Чужие запахи могут точно так же пробуждать любопытство, быть интересными или эротичными. И с концентрацией на изучении только негативных запахов связана опасность скатиться в историю насилия, рассказывать которую Нарский не намерен. Следующий вопрос касается того, можно ли с помощью ольфакторной истории выявить нечто типично советское. То, что предметом исследования в данном случае являются преимущественно неприятные запахи, связано с тем фактом, что в перечисленных источниках содержится информация о негативных запахах. Конечно, можно заниматься и приятными запахами, – например, запахами из счастливого детства или историей парфюмерии (в России 1990-х годов). Но это мало интересует Нарского (в этом проекте, напомним, связанном с историей миграции в российской революции).
Выбор Нарским изображений вызывает вопрос (связанный с самым первым), действительно ли можно с их помощью рассказать ольфакторную историю, или мы скорее проецируем свое субъективное восприятие на изображение. Ведь изображенное само по себе не пахнет. Запах нельзя увидеть, а то, что мы видим, это, например, чистота против грязи, с которой мы ассоциируем определенные запахи. Не стоит ли в этой связи различать между историей действительных запахов и историей запахов как метафор? А может быть, все это следует отнести к истории гигиены? Нарский считает, что все это можно объединить, поскольку в концепции «нового человека» речь шла как об идеологии, так и о гигиене, чистоте, здоровье, с которыми запахи тесно связаны. Он не намерен писать историю гигиены, он ищет эффекты реальности. И запахи прекрасно подходят для этого. Мы сталкиваемся с запахами постоянно, их мобилизация для создания эффекта реальности исторического нарратива представляется вполне уместной.
Интересный вопрос был задан об эстетизации запахов вроде эстетизации промышленных звуков в 1920-е годы. Были ли попытки позитивно интерпретировать запахи нефти, машин, промышленности? Нарский специально не занимался этим вопросом, но представляет себе это вполне возможным скорее всего в 1920-е годы.
Следующие вопросы пытаются конкретизировать фокус интереса Игоря Нарского и предлагают перечень вопросов, которые можно задавать запахам как источникам: кто пахнет и кто описывает запах? Что здесь типично советское? Где спорят о запахах? И что такое время жизни запахов? Все ли они коротки или есть устойчивые запахи? И что это означает? В конце концов это ведь культурное явление, оцениваем ли мы запахи в качестве приятных или неприятных.
Последний из участников дискуссии выступает за связь ольфакторной истории с историей эмоций. Ведь описываемые запахи потому и вспоминаются и представляются важными, что связаны с эмоциями. Поэтому большой актуальный вызов состоит в том, как такую историю можно сделать надындивидуальной, поскольку и слухи, и эмоции являются очень эмоциональными переживаниями. Это – последний вопрос, ответ на который Игорю Нарскому еще предстоит «разнюхать» в своем новом проекте.
26.10.2017 14:01
Kolloquium: Neuere Forschung zur Osteuropäischen Geschichte 27.09.2017
Protokoll: Rhea Rieben, Nina Miric
Igor Narskij: Kann man die (sowjetische) Vergangenheit aufspüren? Möglichkeiten und Grenzen der Kulturgeschichte des Geruchs

I. Präsentation

Igor Narskijs aktuelles Forschungsprojekt beschäftigt sich mit der Geschichte des Geruchs – ein Forschungsfeld, für das sich die Geschichtswissenschaft erst in den 1980er Jahren zu interessieren begann. In den postsowjetischen Ländern wurde es erst im Verlauf der 1990er Jahre entdeckt, und ist wie auch in der übrigen Geschichtswissenschaft bisher ein eher vernachlässigtes Thema.

Igor Narskij postuliert drei Thesen, auf Grund deren er dieses Projekt andenkt:
1. Eine sowjetische Kulturgeschichte der Gerüche ist möglich,
2. eine sowjetische Kulturgeschichte der Gerüche ist wichtig und
3. eine sowjetische Kulturgeschichte der Gerüche ist ein Desiderat.

In seiner Präsentation stellt er uns a) die Quellen und b) die Methodik vor.

a) Quellen
Es handelt sich dabei um Passagen aus Zeitungen, Gedichten und Zeitschriften sowie um Plakate. Dabei ist die Umsetzung der Erinnerung an Gerüche in Worte zentral – beispielsweise im Artikel aus der Izvestija vom 11.09.1920, welcher den Gestank und Zerfall der Tierleichen und Abfälle in der Stadt Ufa kurz nach dem Bürgerkrieg beschreibt.
Die weiteren vorgestellten Quellen setzen sich auf unterschiedliche Arten mit Gerüchen auseinander. So betont Kornej Čukovskij in seinem Gedicht Mojdodyr (1921/23) die Wichtigkeit von Hygiene und Sauberkeit, während ein Plakat, ebenfalls aus den 1920er Jahren, in Moskau für die Geburt im Krankenhaus wirbt – die Szene vergleicht eine Haus- mit einer Krankenhausgeburt, wobei erstere als unhygienisch dargestellt wird, bspw. symbolisiert durch die Anwesenheit eines Schweines und einer Katze im Wohnraum.
Weitere Plakate von Viktor Govorkov und Viktor Deni skizzieren den sowjetischen Helden, der Vodka ablehnt und damit kultiviert handelt (Govorkov), oder die Feinde des Fünfjahresplans, dargestellt als Alkoholiker und stinkende Figuren, mit schlechten Zähnen und schlechter Haut (Deni).
 Dies sind für Igor Narskij allesamt relevante Quellen, da es sich um olfaktorische Metaphern handelt, sei dies in Bild oder Wort.

b) Methodik
Igor Narskij schreibt Gerüchen drei verschiedene Funktionen zu:
1. Gerüche als Alarmsystem:
Das Auftauchen neuer, unbekannter Gerüche kündet einen Zusammenbruch des Alltags, des Gewohnten an und ist Signal für Risiken und Gefahren.
2. Gerüche als Abgrenzungskonstrukt:
Gerüche strukturieren Räume und konstruieren Hierarchien, sie bestimmen, wo das Eigene aufhört und das Fremde anfängt. Bewusst oder unbewusst kann diese Grenzziehung mitbestimmt werden.

3. Gerüche als Erinnerungsanreger:
Basierend auf neuesten Hirnforschungen ist erwiesen, dass Gerüche und Erinnerungen eng miteinander verbunden sind. Dies ist, so Narskij, insbesondere für die Kindheit relevant.

Igor Narskij schlägt vor, diesen olfaktorischen Ansatz etwa im Gebiet der Raum- und Migrationsgeschichte gewinnbringend zum Einsatz zu bringen. So sieht er in der olfaktorischen Geschichte eine viel versprechende Perspektive, aber auch etliche Stolpersteine.

II. Diskussion

Die erste Wortmeldung fragt nach der Rekonstruktion von Gerüchen, also dem konkreten ‚Nachbilden’ von Gerüchen für den Leser, um eine Argumentation plausibel zu machen. Verglichen wird etwa damit, dass Bilder in Texten abgebildet werden können, Gerüche aber nicht. Und weiter die Frage: Wie kann darüber geschrieben und geforscht werden, wenn Geruchserfahrung auch etwas sehr subjektives und individuelles ist?
Narskij meint, dass es sich mit Gerüchen nicht anders als mit allen anderen Quellen verhält: Auch andere Arten von Quellen sind nur Spuren, ebenso flüchtig, individuell und unzuverlässig. Auch ein Militärhistoriker beschäftige sich schlussendlich nur mit den Spuren von Schlachten, nicht mit den Schlachten an sich. Da Gerüche physisch nicht rekonstruierbar sind, gibt es nur die Möglichkeit, sie in Bildern und Worten aufzuspüren. Also dort, wo sie sich als Metaphern materialisiert haben. Dazu die interessante Bemerkung von einer Teilnehmerin, dass im Militärhistorischen Museum in Dresden der Geruch eines Schützengrabens künstlich rekonstruiert wurde und das Kriegserlebnis so für den Besucher olfaktorisch erlebbar ist.

Eine zweite Wortmeldung geht in eine andere Richtung und warnt davor, den Geruchssinn isoliert zu betrachten. Gerade weil der Riechsinn lange Zeit als niederer Sinn galt, die Sinne also hierarchisiert werden, steht ausser Frage, ihm mehr Aufmerksamkeit zu schenken. Dennoch ist die menschliche Wahrnehmung vor allem ein ganzheitliches Wahrnehmen: Auge, Ohr und Nase im Zusammenspiel. Es wird dafür plädiert, die Geschichte der Gerüche in eine allgemeine Sinnesgeschichte einzubetten.

Im Zusammenhang mit einem Quellenzitat von Narskij, das stark an Stadtbeschreibungen von Ende des 19. Jh. erinnert, taucht aus dem Plenum die Frage auf, ab wann man sich in Russland für Gerüche zu interessieren begann und damit im Zusammenhang die Obsession mit Reinheit auftauchte. Narskij bringt dies sehr stark mit dem Ersten Weltkrieg in Zusammenhang, vor allem im Kontext der Land-Stadt-Migration. Während der Revolution und bis Mitte der 1920er Jahre in Verbindung mit dem Hooliganismus spielen Geruchsbeschreibungen (vor allem negative!) eine zentrale Rolle. Narskij sieht darin seine These bestätigt, dass Gerüche als Warnsignale funktionieren. Die Beschreibungen der katastrophalen hygienischen Zustände in den Städten, die sich dann mit der Einführung der ‚Dvorniki’ ab 1927 etwas bessern, verschwinden in den 1930er Jahren. Unklar ist, warum diese verschwinden.

Die nächste Wortmeldung stellt Narskijs These, dass fremdartige Gerüche negativ konnotiert sind und deshalb als Warnsysteme funktionieren, in Frage. Genauso gut können fremde Gerüche auch neugierig machen, interessant oder erotisch sein! Und damit verbunden ist, wenn man sich nur auf negative Gerüche konzentriert, die Gefahr, in eine Gewaltgeschichte abzurutschen – die zu erzählen nicht Narskijs Absicht ist. Weiter die Frage, ob über eine olfaktorische Geschichte das typisch Sowjetische greifbar gemacht werden könne.
Dass vor allem negative Gerüche Gegenstand sind, ist der Tatsache geschuldet, dass vor allem negative Gerüche in den definierten Quellen zu finden sind. Natürlich gibt es auch positive Gerüche, etwa die der Kindheit oder in den 1990er Jahren die Parfümgeschichte. Das interessiert Narskij aber weniger.

Die Wahl von Narskijs Bildquellen werfen die Frage auf (anknüpfend auch an die erste Wortmeldung), ob mit solchen Quellen wirklich eine olfaktorische Geschichte erzählen kann oder ob wir nicht vielmehr unsere subjektive Wahrnehmung auf das Bild projizieren? Das Dargestellte an sich riecht ja nicht. Geruch ist nicht zu sehen, was wir aber sehen, ist etwa Sauberkeit vs. Schmutz, die wir mit gewissen Gerüchen assoziieren. Sollte deshalb nicht zwischen einer Geruchsgeschichte und einer metaphorischen Geruchsgeschichte unterschieden werden? Oder geht das Ganze nicht sogar in eine Hygienegeschichte?
Narskij ist der Meinung, dass das zusammengefasst werden könne, weil es bei der Konzeption des neuen Menschen nicht nur um Ideologie, sondern auch um Hygiene, Sauberkeit, Gesundheit, gehe, womit Gerüche sehr stark verbunden sind. Ihm ist nicht daran gelegen eine Hygienegeschichte zu schreiben, sondern vielmehr nach Effekten der Realität zu suchen. Und dafür sind Gerüche gut geeignet, weil wir alle damit konfrontiert sind. Es geht also um Realitätseffekte, die von Gerüchen begleitet sind.

Interessant ist auch die Frage aus dem Plenum nach der Ästhetisierung von Gerüchen, ähnlich den industriellen Geräuschen in den 1920er Jahren. Gab es Versuche, den Geruch von Erdöl, Maschinen, Industrie positiv umzudeuten? – Eine Frage, der Narskij noch nicht nachgegangen ist, was er aber für höchstens in den 1920ern denkbar hält.

Eine weitere Frage versucht, noch einmal etwas konkreter den Interessenfokus von Igor Narskij zu fassen und einen Vorschlag zu machen, welche Fragen man an Gerüche als Quellen stellen kann: Wer riecht und wer beschreibt die Gerüche? Was ist das spezifisch Sowjetische? Wo werden Gerüche umstritten? Und was ist die Zeitlichkeit von Gerüchen? Sind es kurze verfliegende oder länger anhaltende Gerüche? Und was sagt das aus? Schliesslich ist es eine kulturelle Entscheidung, ob wir Gerüche als positiv oder negativ bewerten.

Ein letztes Votum plädiert für die Verknüpfung von einer olfaktorischen Geschichte mit einer Emotionsgeschichte. Denn Gerüche, wenn diese beschrieben werden, sind eben gerade deshalb abrufbar und nennenswert, wenn sie mit Emotionen in Verbindung gebracht werden. Damit steht die Herausforderung im Raum, wie eine solche Geschichte überindividuell gemacht werden kann, da sowohl Gerüche wie auch Emotionen sehr individuell geprägte Erlebnisse sind. Dies eine letzte Frage, die Igor Narskij in seinem noch frischen Forschungsprojekt aufspüren wird.
24.02.2018 08:35
Protokoll der Diskussion vom 2.11.2017, Tscheljabinsk
Igor Narskij: Kann man die (sowjetische) Vergangenheit aufspüren? Möglichkeiten und Grenzen der Kulturgeschichte des Geruchs

Teilnehmen der Diskussion haben einen für die russische Geschichtsschreibung innovativen Charakter des Projektes betont, haben es aber kontrovers bewertet. Indem A. Fokin im Projekt eine Erweiterung des methodischen Instrumentariums für die Erforschung der sowjetischen Geschichte sieht, ist E. Meyer skeptisch gestimmt, indem er dahinter nur ein intellektuelles Spiel ohne produktive Ergebnisse vernutet. Für S. Sulejmanowa, wie auch für viele weiteren TeilnehmerInnen, blieb der Forschungsgegenstand nicht klar definiert, nämlich ob es um Geschichte der Gerüche oder der Diskurse über die Gerüchte im Projekt geht.

O. Nikonowa hat diese Kritik unterstützt und vertieft, indem sie ihren Zweifel bezüglich der im Projekt angebotenen Quellen äusserte. Zwar spiegeln sie Ihrer Meinung nach subjektive Wahrnehmungen von Gerüchen in bestimmte Kontexten wider, aber mehr beuteten sie universale Sinnstiftungen aus, was nicht hilft, die Frage über die sowjetische olfaktorische Spezifik zu beantworten.

Besondere Befürchtungen der TeilnehmerInnen galten der Aussagekraft der Bilder über die Gerüche. Anwesenheit der olfaktorischen Botschaften in der sowjetischen visuellen Propaganda des „neuen Menschen“ steht außer Frage. Aber das spricht weder über die Gerüche an sich, noch über seine Wahrnehmung, noch über die sowjetische Spezifik.
Und was bedeuten aus der olfaktorischen Perspektive die negativen Bilder der ordentlich angezogenen und duftenden Bourgeoisie der NÖP-Zeit?

Die Diskussion über die Quellen führte ihre TeilnehmerInnen logischerweise zu Fragen über die historische Natur der Gerüche. Was erforscht Historiker, Kuturgeschichte der Gerüche oder Veränderungen ihrer Wahrnehmungen? Wie kann man universale und subjektive, individuelle und gruppenspezifische voneinander trennen? Diese Probleme brauchen eine detailliertere Aufarbeitung.

Ju. Chmelewskaja betonte, dass ähnliche Fragen auch für andere Segmente der Kulturgeschichte typisch sind, wie beispielsweise für Geschichte der Gefühle. Historiker sprechen oft über Emotionen als Objekt ihrer Forschungen, indem sie über die Wahrnehmung und (verbale und visuelle) Ausdrücke der Freude, Trauer oder Hass forschen. Genau das meinte W. Reddy unter „Emotive“, dem Begriff, der einen diskursiven und nicht substanziellen Charakter hat. Ju. Chmelewskaja bezweifelt auch die These von I. Narskij über die mangelnde Kenntnisse über die russische und sowjetische olfaktorische Geschichte. Defizitär sind nur die russischsprachigen Forschungen über Gerüche. Aber die russische und sowjetische Vergangenheit als Objekt der olfaktorischen Erforschung kommt in neueren case-studies nicht weniger oft vor, als über die „westliche“ Geschichte (sieh beispielsweise History through the Senses From 1700 to the Present, 2016). Die Pionieren dieses Ansatzes waren in letzten 20 Jahren jedoch nicht Historiker, sondern Ethnologen, Literatur- und Kulturwissenschaftler

Die TeilnehmerInnen der Diskussion betrachten das Projekt als eine vorläufige Skizze und hoffen, dass ihre Fragen und Vorschläge für das Projekt nützlich sein können.
24.02.2018 08:38
Протокол обсуждения текста И.В.Нарского
«Можно ли разнюхать (советское) прошлое? Возможности и трудности культурной истории обоняния»
Участники семинара отметили инновационный для российской историографии подход И.В.Нарского к рассмотрению проблем советского общества. А.А. Фокин подчеркнул, что работа автора предлагает полезное расширение исторических «инструментов» для реконструкции советского прошлого, которое является еще одним шагом на пути создания его комплексной картины.
Магистрант Эдуард Мейер, напротив, высказал скептическое отношение к постановке проблемы, посчитав изучение истории запахов «умножением сущностей» в картине наших представлений о прошлом. Основным содержанием этого скепсиса можно назвать сомнение в том, что изучение запахов позволит получить качественного новое знания о прошлом, а не будет выступать интеллектуальной игрой, результат которой заранее известен.
Магистрантка София Сулейманова подняла вопрос, формулировку которого поддержали многие из присутствовавших: о необходимости уточнения предмета исследования – идет ли речь об исследовании истории запахов или об изучении истории отношения к запахам и восприятия запахов, то есть, об ольфакторном дискурсе.
Это замечание было развернуто О.Ю. Никоновой, отметившей интересный разворот в исследованиях советского прошлого, но выразившей сомнение в репрезентативности источниковой базы, предложенной для исследования обозначенной тематики, так как, по ее мнению, эти источники представляют собой отражение перцепций запахов историческими субъектами в различных исторических контекстах, сопровождавшихся наложением определенных и зачастую универсальных «общецивилизационных» смыслов. Что, в свою очередь, провоцирует вопрос о природе советской ольфакторной специфики.
Особые опасения были высказаны участниками обсуждения по поводу перспектив использования визуальных источников для исследования ольфакторной проблематики. Действительно, агитационные материалы санитарно-гигиенического и чисто пропагандистского плана, воспитывавшие «нового человека» и нередко представлявшие врагов советского общества в неприглядном (немытом, неопрятном, уродливом) виде, подавали зрителям некие ольфакторные «сигналы». Но этот посыл был рассчитан на использование устоявшихся ранее и потому понятных сенсорных и когнитивных кодов, и ничего не говорит ни о запахе как таковом, ни об отношении к нему, ни о советской специфике этого отношения. И если смотреть на агитационные образы в ракурсе «чистота против грязи», то каков может быть ольфакторный подтекст явно критических изображений роскошной жизни, например, нэпманов и буржуа в белых манишках, хорошем белье и отглаженной одежде?
Вопрос о предметности и источниковой базе вывел группу на проблему историчности запахов – что же все-таки изучает историк, взявшийся за «разнюхивание прошлого»? Культурную историю запахов или изменение модусов их восприятия? Если запахи способны запускать процессы воспоминания прошлого, например, пробуждать «память детства», значит ли это, что и запахи, и реакция на них не меняются во времени? Как разграничивать универсальное и субъективное в исследованиях культуры обоняния, ведь, несмотря на культурный прессинг современного общества, ольфакторные процессы обусловлены и чисто индивидуальными факторами — возрастными, гендерными, физиологическими и т.д.? Все эти проблемы, по мнению участников обсуждения, нуждаются в более детальной проработке.
Ю.Ю.Хмелевская отметила, что подобные вопросы и вызовы характерны и для многих культурно-исторически ориентированных тем, например, истории эмоций. Авторы работ зачастую не совсем точно формулируют предмет своих изысканий, обозначая его как исследование эмоций, но изучая при этом отношение к радости, печали, гневу и т.д. или символическое (вербальное, визуальное) выражение этих эмоций. Именно это обозначено в работах Уильяма Редди термином «эмотив», носящим не сущностный, а дискурсивный характер. Также Ю.Ю.Хмелевская подвергла сомнению утверждение автора о «неизвестности» российской и советской ольфакторной истории. Если говорить о собственно русскоязычной историографии по данной проблематике, можно согласиться с дефицитом работ. Отчасти это можно объяснить недостаточным приобщением российских авторов к ольфакторным концепциям, уже довольно давно пробившим путь в международную гуманитаристику, а также запаздывающими, как правило, на 10-15 лет переводами эталонных штудий по ольфакторной истории на русский язык. Но если говорить не о теоретической концептуализации, а о российском\советском прошлом как объекте приложения ольфакторных подходов, то количество вышедших case-studies, в том числе и недавних (напр., Russian History through the Senses From 1700 to the Present, 2016) ненамного уступает аналогичным исследованиям прошлого стран Запада в парадигме «ощущений и запахов». Но и в «западном», и в российском поле, пионерами изучения этой проблематики, подобно другим новаторским направлениям гуманитаристики последних 20 лет, выступили не историки, а антропологи, культурологи и литературоведы.
Участники обсуждения понимают, что представленный текст является эскизом будущего исследования, и многие его положения носят предварительный характер. Дискуссанты надеются, что высказанные замечания будут полезны автору и желают дальнейших успехов в исторической одорологии.
24.02.2018 08:38
I. Narskij:

Liebe KollegInnen,

ich danke Ihnen für Ihre konstruktive Teilnahme an der Diskussion über mein Projekt. Schade, dass ich das Protokoll so spät bekommen habe, was meine Reaktion verspätet macht. Das ist auch ein der Gründe, warum ich meine Antworten minimalisiere.

Der andere Grund meiner Kürze ist die Tatsache, dass die TeilnehmerInnen in Basel und Tscheljabinsk sehr ähnlich das Projekt wahrgenommen haben. Das heisst, Sie haben die problematischen Punkte des Projektes ganz genau erfasst. Manche von den Fragen aus Tscheljabinsk habe ich in Basel schon beantwortet (sieh Protokoll vom 27.09.2017).

Ob Projekt neue Kenntnisse über die sowjetische Geschichte gibt oder nur ein intellektuelles Spiel bleibt, kann ich jetzt nicht sagen. Über die zusätzliche Möglichkeiten der Realitätseffekten einer historischen Erzählung dank dem olfaktorischen Ansatz habe ich in Basel auch gesprochen. Das finde ich spannend und sehr wichtig.

Geschichte der Gerüche, wie auch jede andere, hat nicht mit dem Phänomen, sondern mit seinen Spuren zu tun. Hier bin ich solidarisch mit Ju. Chmelewskaja. Diese (diskursiven) Spuren sind Gegenstand meiner Forschung (sieh Diskussion in Basel über olfaktorische Metapher).

Es ist verfrüht, über die sowjetische olfaktorische Spezifik zu reden, aber Intensität des olfaktorischen Diskurses in der Sowjetunion im Rahmen der aufklärerischen Problematik war einmalig und ähnlichen Diskussionen in Europa des 19. Jhs. nah steht.

Probleme der visuellen Quellen für eine olfaktorische Geschichte ist offensichtlich. Gibt es aber zuverlässigere?

Im nächsten Semester habe ich eine Lehrveranstaltung zu diesem Thema und arbeite momentan intensiv mit der internationalen olfaktorischen Geschichtsschreibung. Ich teile die These der Ju. Chmelewskaja über die intensive Aufarbeitung der russischen und sowjetischen olfaktorischen Geschichte nur teilweise und nur für die englischsprachige Geschichtsschreibung. Außerdem werden in der Kulturgeschichte der Sinnorgane Auge und Ohr der Nase bevorzugt.

Nochmal vielen Dank für Aufmerksamkeit und Interesse!
24.02.2018 08:38
И. Нарский:
Дорогие коллеги,
сердечно благодарю участников обсуждения моего проекта за уделенное время, вопросы, полезные замечания и добрые пожелания. Жаль, что я получил протокол с трехмесячным опозданием. Это делает и мою реакцию запоздалой и не вполне актуальной, поэтому сокращу ее до минимума.
1) Содержание дискуссии в Челябинске очень похоже на дискуссию в Базеле, что свидетельствует о том, что ее участники и там, и здесь нащупали главные болевые места проекта. А поскольку я на подобные вопросы уже отвечал, я не вижу нужды подробно повторять ответы и адресую челябинцев к базельскому протоколу.
2) Даст ли проект новое знание или ограничится интеллектуальной игрой, можно будет сказать лишь после его завершения. Проще отказаться от любого научного проекта, если заранее опасаться неизбежных рисков. О важности для меня связанных с проектом проблем научного письма и эффектов реальности исторического нарратива я говорил в базельской дискуссии.
3) Конечно, ольфакторная история, как и любая другая, имеет дело с дискурсивными следами явления, а не с самим явлением. Здесь я солидарен с Ю. Хмелевской. Неужели историк рабочего класса имеет дело с рабочими, археолог скифской культуры со скифами, а биограф Сталина со Сталиным? Следы, и прежде всего дискурсы, являются в моем случае объектом исследования.
4) О советской специфике пока говорить сложно, но одно очевидно уже сейчас: интенсивность этого дискурса в рамках проветительской тематики, напоминающая аналогичные дебаты в Европе XIX в.
5) В ближайшем семестре я организую один из семинарских курсов с заявленной проблематикой и поэтому интенсивно работаю с современными исследованиями. Сказанное Ю. Хмелевской о разработанности ольфакторной тематики применительно к российской истории отчасти справедливо применительно к англоязычной литературе. Во-первых, асимметрия в пользу «разнюхивания» собственной истории наблюдается во многих национальных историографиях, например, в немецкой или французской. Американцы здесь являются счастливым исключением. Во-вторых, среди различных органов чувств преобладают глаз и ухо, но не нос.
Еще раз благодарю всех за внимание и интерес.